Я тоже считал, что приятнее было бы наоборот. Но как устроить потопление Плохишом коммунистки, я не имел понятия. С минуту я размышлял.

— Возможно, потому, что у нее ребенок от тебя, а не от Плохиша, — предположил я наконец.

Последовали длинные ругательства и короткие гудки. Допрос Плохиша тем временем продолжался.

— Правда ли, что вас задерживали на семь суток по обвинению в вымогательстве? — строго вопрошал руководитель коммунистической фракции, сухой и едкий мужчина, лет пятидесяти, с костистым лицом и острым кадыком. Этот был стойким бойцом. Подкупать его мы даже не пытались.

Кстати, это было неправдой. Задерживали Плохиша не на семь суток, а на тридцать. И не по вымогательству, а по подозрению в бандитизме. Просто через семь суток его выпустили.

Зал замер. Маленькие глазки Плохиша воровато забегали. Он облизнул языком враз пересохшие губы.

— Так ведь ничего же не доказали, — промямлил он. — Мало ли кого сейчас закрывают! Теперь политика такая!

— Значит, не пойман — не вор? — усмехнулся коммунист, и его кадык прокатился вверх и вниз.

— А при чем тут вор? — не удержавшись, вспылил губернатор. Он уже был на грани. — Я бы попросил быть осторожнее с определениями. У закона нет претензий к господину Плохову. А свои оскорбительные догадки можете оставить при себе.

Коммунист хотел что-то возразить, но Щетинский после резкой реплики губернатора поспешил отпустить измученного Плохиша и начать дебаты.

Первыми выступали коммунисты — как самая многочисленная из фракций. Они топтали наш проект своими нечищенными башмаками, требовали прекратить авантюры и положить конец губернаторским экспериментам над живыми людьми. Сторонники губернатора, напротив, выражали радостную уверенность в том, что отныне наши села процветут. Независимые депутаты пытались сохранять внешний нейтралитет и булькали невразумительно.